«Из шестерых двое все равно умерли»: как ростовские женщины выживали и рожали детей в годы войны

За привычными словами о материнстве часто теряются истории женщин, которым пришлось становиться мамами в условиях войны, голода и оккупации. Во время Великой Отечественной войны ростовчанки не только ждали мужей с фронта – они рыли противотанковые рвы, рожали под бомбежками, прятали раненых солдат и хоронили собственных детей.

Ростов-на-Дону за годы войны дважды пережил оккупацию. Первый раз город захватили в ноябре 1941 года, второй – летом 1942-го. Тогда семь месяцев Ростов находился под властью немецких войск. Все это время женщины пытались выжить сами и спасти своих детей.

Одним из самых сильных литературных образов женщины военного времени стала героиня повести «Матерь человеческая». Во время войны донской писатель Виталий Закруткин работал военным корреспондентом и много ездил по освобожденным территориям. В одном из уничтоженных хуторов солдаты встретили молодую женщину, которая пряталась от немецких войск в кукурузном поле. Когда она вернулась домой, то увидела лишь пепелище – дома были сожжены, а единственным уцелевшим местом оказался старый погреб, где ей и пришлось жить.

Эта история позже легла в основу рассказа «О живом и мертвом», опубликованного в 1944 году. Спустя годы писатель побывал в Прикарпатье, где увидел скульптуру Мадонны с ребенком на руках. Именно этот образ вдохновил его на создание повести «Матерь человеческая», написанной в 1969 году.

Главная героиня повести Мария теряет мужа и сына, остается одна и ждет ребенка. Несмотря на пережитое, она продолжает жить, работать и спасать других детей. Для Виталия Закруткина это была история не только о войне, но и о материнстве, которое оказалось сильнее смерти.

Похожие истории в те годы происходили и в Ростове.

В книге воспоминаний ростовского журналиста и писателя Владислава Смирнова «Ростов под тенью свастики» собраны рассказы жителей города, переживших оккупацию. Многие из этих историй – именно о матерях.

«В 41-м мне было 12 лет. У матери еще трое: Саше – 10, Вере – 4, Наде – 2. Несмотря на это, мама ходила рыть противотанковые рвы, за Чкаловским. Копали их в основном старики и подростки. Копали до поздней ночи. Туда и обратно – пешком. Трамваи не ходили. Позже мне один военный рассказал, что рвы эти не могли остановить танки. Подходила колонна, головной танк расстреливал ров в одном месте, осыпая землю, потом утюжил ее, делая съезд и въезд, и колонна двигалась дальше», – вспоминала ростовчанка Л. Шабалина.

Женщины работали практически без отдыха. Трамваи не ходили, до мест работы приходилось добираться пешком. Многие возвращались домой поздно ночью.

Особенно страшно было матерям с младенцами. Ростовчанка А. Котлярова вспоминала, что родила дочь 4 августа 1942 года. Через несколько дней роддом, в котором она находилась, разбомбили.

«4 августа у меня родилась дочь, я была в роддоме. Выписка на 14-е была. Но муж, проводник на железной дороге, уезжал и настоял на том, чтобы меня выписали раньше, 12-го. А 13 августа роддом разбомбили. Это был один из первых налетов на Ростов. Потом бомбили часто. Мы прятались в подвале. Один раз нас чуть не завалило. Моей крохотной девочке засыпало землей глаза. Я ничего не могла сделать, она все время плакала. Я молила: «Боже, возьми ее! Зачем ей мучиться!»»

Позже соседка посоветовала промыть ребенку глаза грудным молоком. Девочку удалось спасти.

Во время оккупации ростовчанки нередко рисковали собственной жизнью ради других. Когда немцы начали искать спрятанных красноармейцев, жители города тайно укрывали раненых по квартирам и сараям.

А. Котлярова рассказывала, как прятала у себя советского бойца. Когда в дом пришли немецкие солдаты, женщина положила четырехмесячную дочь на кучу белья, под которым была спрятана окровавленная гимнастерка.

«Немец потыкал штыком вокруг моей малютки. Я так вся и обмерла».

Солдаты ушли только потому, что соседи сказали им о якобы заразной болезни в доме.

Другой жительнице Ростова, Е. Медведевой, пришлось пережить голод и оккупацию в одиночестве. Ее мужа сначала репрессировали, затем он ушел на фронт и пропал без вести. Дочь стала санитаркой, сын – офицером.

«Сын был в составе частей, освобождавших Ростов. И дочь вскоре приехала. Меня они едва узнали. Мне не было страшно, страшно было им. Сын меня сфотографировал: одна кожа да кости, как в Освенциме. Да Ростов при немцах и напоминал огромный концлагерь. Тот, кто не сотрудничал с немцами, жил ужасно. Вся Садовая была разрушена. Универмаг уцелевший да наш дом – как два зуба на пустой челюсти», – вспоминала она.

Женщины не только спасали близких, но и пытались прокормить семьи в условиях страшного голода. А. Гаврилова рассказывала, что работала на железобетонном заводе с утра до вечера, а за труд получала хлеб и рыбу.

«Хлеб был как будто с землей. Говорили, что наши, уходя, подожгли элеватор, и хлеб делали из обгорелой пшеницы. Хлеба, конечно, не хватало. Голодали страшно. Даже пухли от голода. Наберу я старых досок от заборов в мешок – и на базар. Продам, куплю баночку полуочищенной пшеницы. Растолку дома, заварю в воде и хоть как-то детей накормлю. Но из шестерых двое все равно умерли».

Некоторых женщин пытались угнать на работы в Германию. Чтобы избежать отправки, ростовчанки шли на отчаянные шаги.

Е. Красильникова вспоминала, что отправила 12-летнюю дочь подальше от Ростова, а в документах ей поставили отметку о смерти ребенка.

«Молодых женщин забирали на работу в Германию, я попадала по возрасту. Тех, у кого были дети, в Германию не угоняли, но свою дочь Веру, ей было 12, я отправила к тетке на Маныч, подальше от Ростова. Уполномоченная нашего дома собирала сведения о жильцах. Она поставила мне штамп на свидетельство дочери, что та умерла. А как я докажу, что Вера жива? Не повезу же я ее в Ростов… Как только немцев вышибли из города, я пошла пешком в деревню и привела Веру. У нее до сих пор на свидетельстве о рождении стоит штамп о ее смерти».

Истории ростовских женщин военного времени редко звучат громко. Но именно они в разрушенном городе продолжали растить детей, спасать семьи и буквально удерживать жизнь вокруг себя.